Он стоял с двумя чемоданами в руках и в одной руке к тому сжимал листок с направлением от коменданта.
Вообще-то его душила радость. Она молча трепетала в нём с того самого момента, как поезд пересёк границу Германии. Почти дикое чувство.
Холодные каменные своды, чинность и благородство архитектуры, манеры тех, кто встречал его и провожал при проезде через Гейдельберг, главное - особенная неспешная аккуратная чёткость военных, кому он отчитывался о возвращении, у кого брал список дисциплин (предстояло доказать, что он не забыл уроков в эти полгода в фельдфебельском корпусе), даже образ коменданта - всё точно вышло из готической зимней сказки.
Вот что надо было беречь.

А Норман Нойманн был из другой оперы. Из, той, в которой Николаус чуть останавливался, прежде чем свернуть за угол, в которой он не удержался осмотреть ручку двери, петли, вообще уровень пола. И из которой на него смотрели глаза напряжённого человека в защитной позе, стоявшего по центру комнаты, который не готов был посторониться.
Его будущему соседу было важно личное пространство, он не любил делиться им с другими, кем бы они ни были, он не пустит их в личную жизнь. Возможно, скрываться здесь - в "у себя", которое таким больше не было, ему будет болезенно. Значит, будет резким. Скоре всего, предпочёт вынести правила, которые дадут им иллюзию отгороженности хотя бы от личных дел друг друга.
Второе. Будет пытаться узнать, не приближаясь. Может, с радиотехникой. Наверное, редким, но глубоким шпионажем.
- И?
Нервен, зажат. В плохом состоянии для драки.
- Я Николаус Эрдхен, приказом коменданта определён в комнату номер [...]. Значит, ваш сосед, герр Нойманн.
Наконец, Норман Нойманн тоже просто человек. Более трудный или менее, с сильными сторонами, скрытыми и явными слабыми. Нет ничего удивительного в его агрессии.
Шагнул в комнату. Не уходя от него взглядом, не поворачиваясь к нему боком, словом, не теряя его из внимания, закрыл за собой дверь. Опустил чемоданы.

И, ах, да. У него что-то не в порядке было с ремешком на форме. Придётся обратиться к интенданту. Вернее, приказать обратиться. Вернее - обратить его внимание. Чуть потом.

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-12 01:39:08)

Он хочет доказать герру коменданту, что они ошиблись? Да пожалуйста.
Посторониться не посторонился. Руку пока тоже не трогал. Пара чемоданов. Он. Сам Норман. И тот ещё хочет открыть дверь?
Придётся подождать.

Он себе говорил, что этот сосед будет резким. Его тронула мысль, впервые, что, наверное, уже не пройдёт первый рефлекс - перехватить этот предмет, так резко и быстро оказавшийся рядом. И обезоружить.
Посмотреть.
Оценить. Отправить куда надо. Переговорить, то есть. Нет, надо было потерпеть. Норман не сможет открыть дверь, пока Никка не уберёт чемоданов с прохода и не сдвинется.

Что до радости, то она его не тронула, не удивила тоже. Это было похоже на то, как если бы Норман "знал" правду, и сконфуженный Николас должен был бы вывернуться посмотреть - и дверь бы закрыли уже так, чтобы обратно он не вошёл.
Это был бы очень смешной ход.

Ты похож на маленького ребёнка, который просит страшилище уйти обратно в узкую тёмную щель. Он не знает, что чудовища нет, но верит в заклинания.

Он знал, что не ошибся. Но были трудности. Ему придётся выйти. Потом. Отнести второй чемодан и сдать вещи в хранение, забрать форму. Что его сосед выкинет?
Ждал.

Отредактировано Николаус Эрдхен (2011-11-05 19:53:06)

- Да нет, - сказал Николаус, качнув головой. Немного улыбнулся, но несколько сумрачно. - Я просто не могу пока их так подвинуть, чтобы тебе не помешать.
Носком толкнул один чемодан вперёд, другой - в сторону. Посторонился, пропуская.
Да, номер комнаты... И, к слову, довряю. Но выйдешь ты первым.

- Вот назначение, - протянул.
Всегда так было. Своё и чужое - непременно разделялось. Особенно здесь, где так много времени приходилось проводить, не видя родных, забыв вообще о доме. Кого порадует претендент на такую редкость, как номер без соседа?
Эрдхен и сам был бы не сильно рад. Например, он любил читать допоздна или резать какую-нибудь мышь - а соседу то свет мешает, то громко, то аллергия на мышей, караул, словом.
Но что делать?

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-13 14:01:11)

Пока Норман расследовал и высчитывал там снаружи, Николаус сделал целых два полезных дела: диверсионное одно и практичное второе - вынул "Набор-а"- щётка-бритва-паста-гель1-гель2-СНЛЗ (средста неличной защиты)-прочее с можжевеловым шампунем и глинтвейновым мылом со вкраплёнными головками сушёной гвоздики. "Набор-b" - состоявший из мазей в склянках и жидкостей с полустёртыми пометами, ваток, щипцов, бинта, маленького скальпеля, ниток, иголок. "Набор-с" - который был деревянной коробочкой, похожей на пенал для старых циркулей, и в котором и были чертёжные средства. "Набор-d" - швейные принадлежности, галун, пуговицы, части портупеи и прочая штука, которая не выдерживает диверсионных порывов хозяина. "Набор-e" - металлическая коробочка с кодом и слабыми петлями и полустёртой надписью маркером "Nick u damn'd hed wer th hell're ya" и значком виселицы.
И долгополый золотистый шелковистый халат. Николаус, где бы он ни болтался полгода, явно забыл про то, что это не лучшая вещь в военном училище.
Остальное содержимое оставил внутри, запер чемодан и вернулся к двери. Судя по возгласу, "Эврика!" состоялась.

Вышел навстречу, взглянул.
- Пусть это отзовётся добром и в тебе.
Один из чемоданов держал в руке, и он, казалось, стал легче.
- Скажешь, какая кровать закреплена за тобой? И какая тумбочка. Некоторые мои вещи пока на чемодане, не трогай их.
Кроме чемодана Николаус держал в руке маленький белый прямоугольник бумаги. Судя по всему, собирался за формой сейчас.

Он прибыл в гражданском двубортном полупальто нараспашку, в длинном шарфе, высоких полуботинках. Был более загорел, чем предполагала зима.

Прошёл мимо Нормана. Где-то в глубине билась мысль, что он бы дорого дал за какой-нибудь жертвенный домашний алтарь университета: зарезал бы петуха на удачное заселение. Но алатаря не было, а наводить мир с соседом предстояло.
Хорошо, это не время одного вечера. С норовистым конём тоже в один день не сработаешься.

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-15 00:20:30)

- Конечно, я не зря просил не трогать мои вещи, - сказали от двери удовлетворённо. –
В нашем лагере мне приходилось работать с американцами. Специально для них я раз оставил книжку с надписью: "не читать". Когда я вернулся, американский студент как раз торчал над ней, тщательно фотокопируя это. «Всё в порядке, сэр, - сказал он мне, - не отрываясь от труда (немецкого он не понимал, изъяснялись на англо-американском), - я не читаю».
Повернулся ко мне, мигнул стёклами круглых очков. «Там же не было написано «не открывать», я прав, сэр?»
Им не занимать самоуверенности, но не зря говорят, что немцы – самая любопытная нация в мире.

Когда кошка дерёт спинку вашего общего любимого кресла, ворует фамильные носки, тащит шеф-рыбу из твоей тарелки, надо выбирать, кто действительно любимчик. Кошке свойственно совать нос во все кладовые, Норман от неё не отличается. Зачем ругать кошку за то, что свойственно кошачьим?
Подошёл. Чемодан до сих пор был при нём, а формы – до сих пор не было. Оглядел пол, опустил пожитки, проверил вид за окном.
- На полпути я вспомнил, что интендант отправился к своей херцеляйн, а сам комендант уже переоделся в колпак, шлафрок и тапочки. Кстати, можешь её открыть. Обидно что-то взломать, но так и не встретить чёртика из табакерки. …К слову, какая тумбочка?

Молча взял её, отправил на ближайшую тумбочку. Окрыл боковую секцию второго, нетронутого чемодана, оттуда извлёк пару вешалок. Следующей целью был шкаф, сдвинул всё оттуда налево. Снял пальто, повесил. Туда же шарф.

Это было хорошо. Очень приучало к тому, что единственным сокровищем в результате оказывалась собственная голова.

- Тогда порядок. Для успокоения я буду иногда ставить к себе твои вещи и наоборот и дремать спокойно, зная, что ты всего лишь ищешь, куда положил свою рубашку, в которой я лёг спать.

Стягивает, отвернувшись, белый вязаный свитер, обтягивающую тёмную майку. Загар не поднимался выше запястий, не спускался ниже шеи. Там, где он пропадал, должно быть, солнце и холодный ветер были одинаково сильны.

Отправил бережно пожитки в ближайшую тумбочку кроме "Набор-а", накинул халат.
Действительно важное я уже передал. Даже какой-то "подарок ректору", который цепляли аж под колёсную пару.

Зимний вечер вполне был уютен. Командир в такое время любил, когда в его палатку вносили глинтвейн. Впрочем, этот странный тип любил ещё и рояли в кустах, и был им награждён.
Прогнал воспоминание о проказе грозных дней.
Попробовать?
Хотел приказать (попросить) Нормана заняться этим напитком. Наконец, он может отдавать поручения даже сержанту теперь?
Нет. Очень мирный вечер.

пусть всякий вражеский Panzer будет расколот легко, как этот

Норман Нойманн были взбешены, но сдержались. Сейчас они могут захотеть найти тёмное, прохладное место. Возможно, выйдут в сад. Если так, то не пробудут там долго из-за стужи. Могут пойти в обычно пустынное место. Сейчас канун рождества, Бруно пуст, можно быть почти где угодно без риска наткнуться на парочку... проясняющую отношения.
После «парочки» продолжить думать о Нойманне отстранённо – не смог. Не так давно они чуть не начали прояснять отношения во всей красе. Разумеется, пока удерживаясь от субординации и раскрытия карт. А отношения были темой животрепещущей. Хотя Николаус любил дисциплину за ясность (в том числе в отношениях), он помнил, что бруновцам, как виду, ясность и дисциплина были свойственны постольку поскольку. Точно латынь – язык мёртвый, но общепонятный и несущий светлые истины. Свет же был нужен затем, чтобы имелась удобная темнота, как законы были нужны затем, чтобы обходить их самим и ставить ими подставы другим…
…Он знает, если обратил внимание, что я иду в душ сейчас. Будет нападать по дороге? Удобно. Сейчас возможно добраться до генераторов, при выключенном свете нетрудно попасться в его растянутую леску. Взял ли он её с собой? Убрал или нет, но, скорее всего, носит с собой. Значит, фонарь и нож нужны. Нет, хватит фонаря..
Николаус представил, как можно было бы растянуть леску. Чтобы она резала, нужно было бы заняться противовесами, этого было трудно ожидать. Запутаться – да. Может устроить, хотя леска хороша и просто в руках.
Вздохнул. Вернулся параноиком? Нет, он и прежде не мог пройти мимо угла, чтобы не сказать себе: "это может быть последний угол в твоей жизни".
Не сказать, чтобы это его нервировало, ему было интересно, как оно может произойти. Интересны люди, интересны места, интересны устройства.
Ещё он знал, что о его родных есть кому позаботиться. Всё вместе умиротворяло его.

Николаус вытащил полотенце, взял "набор-а", фонарь (часы не снимал), ключ, вздохнул, отправил в набор коммуникатор тоже. Остановился. Потушил свет, прошёл к средней кровати, встал на её спинку, открыл форточку, изучил жалюзи. Обнаружил что-то на них и пробормотал тихо нечто довольное про крепость и оборону. Норман был заботливый. Но то Норман.
Честь по чести, ему давно хотелось отыскать здесь, в Бруно, инфракрасные датчики, тепловизоры и прочее, что делало Бруно «усиленно безопасным» местом, в котором, как бы, нельзя было затеять ни подвоха, чтобы не попасться на камеру. Несмотря на это сказать себе, что можно не брать фонарик – Эрдхен не мог. Что ж, может, он когда-нибудь обратится к психологу. И потом, камеры камерами, но не зря тут воспитывали людей, который потом могли идти даже в элитную бригаду дальней разведки бундесвера?

Отправился в душ.
Надеюсь, он не забыл ключ. Если забыл, имеет отмычку, а нет - вспомнит, куда я мог уйти.

Душевая>>

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-22 02:12:22)

Возвратился из душевой через пятнадцать минут.
Приостановился, заметив узкую полоску света под дверью четвёртой комнаты. Прислушался к ощущению. Он ждал от себя команд, но пока их не давал и был спокоен.
Комната закрыта. Ключ входит. Никого.
… Погасил свет.
Вытащил необходимое.
Призадумался. Передвинул тумбочку на центр, поднялся поколдовать над верхним светом. Сегодня ночью свет был не нужен. Почти готовил поле боя. Бедный Йорик.
Убрал мебель обратно. Переоделся. Занял среднюю кровать.
Тяжёлый чёрный махровый халат, фен на подоконнике. Протянувшийся к тумбочке провод, красный огонёк закрытого ноутбука.
Синий свет вечера, чёрные очертания мебели.
Полуприкрыв глаза, закинув руки за голову, трогал чудовищ своей памяти за хвост. Они тянулись из прошлого, взблёскивали чёрной чешуёй и огоньком красного глаза на сломе секунды «сейчас» и погружались в будущее.
Размышлял и дремал, ждал.
Светлые полосы жалюзи.
…

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-25 02:32:30)

Он здесь. Поздно.
Чуть не зрительно схваил, как энергия ворвалась в комнату. С тяжёлым дыханием, жаром тела, с морозом, принесённым на рукавах пальто, со скрипом промокшего сапога.
Хлопок двери. Щёлк-щёлк-щёлк.

Выдохнул, расслабившись.
- Что ты сделал со светом?
Отобрал.
- Проглотил твоё солнце.
Будет ночь.
Завтра родится новый мир...

Ему нужна была его ярость.
- Выкрутил. - С усмешкой объяснил он Нойманну судьбу лампочки. Нехорошо дать ему соображать, зачем сосед ест планетарный объект, или озаботить его тем, что лампочка натурально была съедена.
...и ты будешь играть прежними шахматными фигурками.

Отредактировано Николаус Эрдхен (2010-11-29 02:05:09)

Это не был вопрос в духе «что за фигня» и «тогда выплюнь». Смех не был в духе «дитя подземелий, с каким горлумом я живу».
Норман был решительный на действие. От другого всегда придётся ждать слов, - но здесь – оно уже над тобой, и через миг ударит тяжестью. Рефлексы опережали Эрдхена, приказывали телу скатиться с кровати. Проклятье, у него была бездна времени на что угодно – на перегруппировку, на удар, на…
Он остался, только сделал плавный выдох, прежде чем звук лесы обернулся давящей струной. Удар сдавивших грудную клетку по бокам бёдер, трудноразличимая пульсация кулаков по обе стороны головы, сгорбившаяся курчеволосая тень, ночной полусвет едва обрисовывает черты.
Он помнил, что там, под кожей, если её снять. Передняя ярменная вена. Никаких мышечных фасаций, доступ к трахее сразу под двубрюшной мышцей. Грудинно-ключичная-сосцевидная держит блуждающий нерв, внутреннюю и внешнюю сонную. Давления в 250 миллиметров ртутного столба недостаточно, вместо пяти килограммов перекрытие трахеи требует тридцати килограммов веса. Леска врезалась в подъязычно-язычную мышцу. Значит, время есть.
Рефлекс, который он сдержал – ударить ему в морду. Или тремя пальцами в трахею. Ребром ладони в блуждающий нерв. В глаза пальцами. Расщелкнуть часы и ткнуть – даже неважно куда. Ущипнуть щитовидный хрящ. Добраться до промежности – никакого труда.
Бесконечная секунда.
Его лицо, сгорбленная фигура. Кулаки, бьющийся спазм трахеи, глухой удар в артерии, и чувствуются удары сердца в груди, как никогда.
Но вдруг – взлёт руки, притянуть, пригнуть – поцелуй губ.
Выброс адреналина в кровь, подстёгивающий ярость шок. Развернуться сжатой пружиной – один удар – но поцеловал? Зачем?
Шелленберг. Казнь Канариса. Удушение рояльной струной при подъёме блока. Пять-шесть раз с возвращением к жизни. После смерти мозга сердце способно биться долго.
Одновременный удар за челюстную кость, в раздвоение сонной артерии, в фистулу и блуждающий нерв – так, чтобы сбросить с себя. Ещё три секунды, - к Норману придёт головокружительная боль; сбой в работе нерва – нужно ждать обморока.
Горло саднит.
Выброс ярости длится долго в экстремальных условиях, затем пережигает себя. Сколько времени нужно Норману?
Обещанная медициной путанность мыслей. Разорвал дистанцию – обнаружил себя между кроватей.Четыре минуты. Барорецепторы возвратят давление в норму.
А ярость? - Будет второй раз.

Просыпался, будто подняли на поверхность с упругой перины океана. Забытье, словно вода обтекала с него. Руки, шея, ноги безвольны, ощущаешь только туловище, где сердце, где красным цветком распускается боль. Для него это был оздоровительный сон, пока не пришла пора проснуться.
Тело его лежало неудобно, будто изогнуто назад, как створки книг, где позвоночник - корешок. И единственная для него колыбель - это отпечаток нити на его ладони. Багрово-фиолетовый след, как Норман уже знал, уродливый и похожий на незаживший шрам, лежал поперек. И на столько сильно след пробороздил кожу, что уже не ясно, есть ли в руке нити или нет. Еще впадины были на пальцах вокруг, но не такие сильные.
И еще ему было не удобно. Эта форма всегда сковывала его. Ставила в рамки, обязывала. Любимое пальто лежит где-то, а не с ним, это Норман кожей ощущал.
Он приоткрыл глаза так, чтобы видеть, но не быть замеченным.
"Определенно схвачен в плен. Разузнать обстановку", - язвил он про себя, подавляя негодование, злость и страх. Взбеситься бы, налететь, отделать. "Однако месть подают как на десерт... холодной".

Через долгое выжидание, через жесткое тепло рядом, через знакомые приглушенные звуки Норман осознавал действительность. Через вкусившую мясо нить, клянущуюся мстить, и биение сердца в руку. Через свои напрягшиеся брови и дергающиеся зрачки.
Он привык честно, когда уже все карты раскрыты, отвечать на вызов, поэтому и открыл глаза в темноту. Такое ощущение коснулось его, что его сон растекся черной мутной лужей и здесь.
Серый цвет от монитора впился в глаза, и Норман прикрыл их. Прищурил от боли, а потом старался открыть их все шире и шире, чтобы увидеть свою богиню. Ее песни зов он разглядит даже сквозь шум многолюдного рынка.
Она всегда выхаживала смело, что сейчас, что в его детстве. Она всегда царила своим белым подбородком и темными подтяжками в его снах, мирах, реальностях. Любое ее движение и чувства, будь то ярость, страсть, горечь и смятение, он прокручивал когда-то в голове по сотне раз, прикрыв глаза, потому как не видел ее сидящей в яркой под солнцем траве или бредущей по дороге его дома. Он без звука протеста покорялся ей, то мужеподобной, то женщине истинной элегантности.
Поэтому сейчас он не решался прерывать ее танец, поэтому да… пригрелся, хотя кричать хотелось от маленького нюанса, что вертелся перед глазом. Шарлотт казалась Норману актрисой, а не Лючией. Виновата либо ее игра (плоха), либо это он испортился.
Но как может кусочек фильма, всеми признанный, оказаться ему, Норману, не по нраву?
Смотреть стало горько, еще мешало сердце рядом в руку.

Отредактировано Норман Нойманн (2011-04-05 18:51:23)

- Продолжим?
Норман затаил дыхание, когда тело в твердой оправе будто забурлило изнутри. Пророкотало слово. Пальцы нервно сжались, онемив через нити суставы. Покраснела кожа. У него уже давно готовы пальцы правой руки, чтобы принять острый кончик нити из левой, а тело (теперь оно готово к драке, освежилось после отдыха) – чтобы перекинуться, лечь на другое, мышцы – чтобы пережать воздух.
Опустил голову, чтобы не было видно гнева. Волосы и тень от Эрдхена закрыли его от обличающего машинного света. Так носом он вжался в ткань одежды еще больше.
С него спала пелена болезни, страдания от сна, миролюбивости. Он пересчитал заново все грешки, что накопились за Николаусом.
И бесконтрольно бросился за врага не нитями, а кулаками по челюсти.

Отредактировано Норман Нойманн (2011-04-05 21:05:15)

Какое-то скольжение, падение и настырная боль в локте. Проход узкий, по обоим сторонам деревянный, и даже подняться на ноги без взаимного желания не получится.
«Не выбраться же, не наступив на него. Схватит, обездвижит, уложит на лопатки, только попытаюсь встать…»
Правая рука прижата к чужой шее, касаясь ключицы, не упустила конец лески, по ощущениям неуловимый и потому эфемерный. Левой же Норман вцепился в халат на плече Эрдхена, порвал ли, растянул… Он чувствовал, что катушка выпала из кармана и как продолжать, Норман не знал. В голове небольшая растерянность и опьянение теплом с яростью как там, на кровати. А тела их горячо соединялись на контурах. 
Нойманн положил левую руку на шею Николауса, большой палец на кадык. Приподнялся на локте, нависнув, заглянул в глаза.

Отредактировано Норман Нойманн (2011-08-24 09:27:41)